Re: Сергей Довлатов
Лет десять назад пытался начинать, но ни одна из вещей упорно не заходила, поэтому до недавнего времени оставил сию затею, пока один человек буквально не настоял, чтобы я прочел "Заповедник". Теперь, видимо, какие-то струнки все же колыхнулись, потому как желание излить свое видение возникает не очень часто)
Скажу честно, что по прошествии времени мой настрой на восприятие тех или иных вещей может меняться. Возможно, мне действительно потребовалось взять паузу, чтобы внутренне принять филигранный, математически выверенный, но в то же время непосредственный и живой довлатовский язык, в который облечены какие-то фундаментально-жизненные вещи (не стану называть их «ценностями», дабы не пуститься в пространные спекуляции о разумном, добром и вечном).
На страницах повести сюжетно описано путешествие, перипетии которого, благодаря гениальному довлатовскому стилю, скрупулезно прорисовывающему глубину и значение обыденных ситуаций, не смогли оставить равнодушным даже меня (во многом, конечно, по причине красочных описаний алкогольно-запойных безумств известных и неизвестных героев). Но только ли это путешествие в пушкинский музей-заповедник и его сакральные для русской культуры чертоги? Мне кажется, нет. Рассказчику как воздух необходимо проделать путь в неком пространстве собственной души, измученной неопределенностью и житейскими проблемами. Вряд ли для подобного странствия можно было подобрать более подходящее географическое место, чем то, в котором все сохранено в естественном и первозданном состоянии (даже если в жизни Пушкина могли произойти изменения по мере появления новых методичек). У этого места есть и другое измерение – культурное значение для главного героя. В Заповеднике он действительно по-настоящему дома, его душа предельно сообразуется с окружающим и проникнута самоощущением собственной природы (вопреки вездесущим евреям, у которых, по тонкому замечанию автора, этой природы нет, поскольку еврей – уже нечто всеобще-нарицательное, лишенное индивидуальности, зато наделенное определенным набором практически полезных качеств). Но без выбоин на дороге любой путь не обходится, потому что цепкий мир не оставляет тонкую душу, а для русской души подобное часто обращается уходом в особую реальность – запой…
Для любого человека покидать обжитые места невероятно тяжело, как бы ни хотелось ему вдохнуть свежего воздуха свободы от тотального диктата (хотя даже сотрудник ГБ чуть не по-братски советует «валить», чего уж тут, казалось бы, сомневаться…). Для главного героя ужасна сама мысль, что можно порвать старые связи, потерять даже зыбкую опору и остаться в безвестности, тем более, он глубоко подавлен отъездом двух самых близких людей.
Действительно, в иных внешне комичных ситуациях и персонажах «Заповедника» не увидишь ничего, кроме трагизма существования и глубокой боли. Но авторское восприятие в данном случае сродни младенчески-непосредственному созерцанию окружающего мира или легкому касанию взгляда безымянного представителя одной из восточно-философских школ. Для обоих в самой поверхности жизни, какой бы гладкой или шероховатой она ни была, и заключена вся глубина. Такое видение, как мне кажется, способно избавить от всего на свете: с одной стороны, от слабого огонька несбыточной надежды и вытекающего из нее страха, с другой – от ощущения неизбывной тоски, даже если ты после 11 суток запоя должен «уснуть в пустой и душной комнате», и, наконец, от иллюзий относительно существования каких-либо сторон, когда «увидел мир как единое целое», где все происходит одновременно и свершается на твоих глазах…
